ТЕОСОФСЬКЕ ТОВАРИСТВО В УКРАЇНІ

Одеське відділення

Вдохновенный из Рума

 Татьяна Дзюбенко

Джелал ад-дин Руми или Мевляна («Наш господин») – псевдонимы несравненного суфийского проповедника, тончайшего поэта, наставника душ в Божественной истине. Руми значит из Рума. Это название Малой Азии, где он провел большую часть своей жизни.

Джелал ад-дин Руми родился 30 сентября 1207 года в г. Балхе и получил при рождении имя Мухаммад ибн Мухаммад ибн Хусейн Хусейни Хатиби Бакри Балхи. Город Балх, ныне не очень заметное место на севере Афганистана, в те даленкие времена был крупнейшим процветающим городом, т.к. стоял на перекрестке мировых путей. Через него везли товары из Китая в Дамаск, в священную Мекку, в Египет; из Индии и Тибета – в холодные края русов; из Бухары и Самарканда – в Византию.

Мать Джелаладдина, Мулине-хатун, была из рода шахов-властителей Балха а род по отцу восходит к халифу Али (двоюродный брат пророка Мухаммеда) и Фатимы – младшей дочери пророка Мухаммеда от первой жены Хадиджи (она единственная дожила до его смерти).

Его отец Мухаммад ибн Хусейн ал-Хатиби ал-Балхи (1148-1231), более известный как Баххауддин Валед, принадлежал к весьма почитаемому в тогдашнем обществе избранному кругу знатоков мусульманского богословия, Корана и преданий о пророке Мухаммаде. Баххауддину было ведомо все, что было доступно разуму того времени – астрология и алхимия, математика и право, история и арабская грамматика, медицинский «Канон» Ибн Сины, идеи Платона и философские настроения аскетов-суфиев. Он разделял идеи Ахмада ал-Газали, чьим духовным последователем он себя считал, а так же своего современника и наставника Наджмуддина Кубра, главы ордена Кубрави. Обширные теологические познания, ученость и мудрость создали ему репутацию религиозного наставника и учителя, публичные выступления которого собирали многочисленные аудитории и содействовали росту его авторитета. Недаром его наградили титулом «Султан Умма», что означает «Султан богословия». В последствии он объединил свои идеи в книге «Маариф» («Познание»). Этот сборник включающий в себя как традиционные толкования Корана, так и идеи суфизма о единобытии, не мог не оказать влияния на становление взглядов Джелаладдина.

Когда мальчику было 12 лет, его семья в сопровождении мюридов – учеников отца – покинули Балх. Считается, что для этого могли быть две причины: разногласия отца с придворным богословом – схоластом Фахраддином Рази, которые могли печально окончиться для Баххауддина Валеда, а так же приближение войск Чингиз-хана. Семья направилась в Нишапур. Сколько великих имен было связано с этим городом. Из ремесленников Нишапура вышел, похороненный здесь же, создатель совершеннейшего солнечного календаря, астроном и математик Омар по прозвищу Хайям, т.е. «швец палаток». Он слагал удивительные четверостишия – рубаи, кои славили свободу духа. В то время в Нишапуре жил еще один Султан Постигших Истину, подвижник и поэт Фаридаддин по прозвищу Аттар-аптекарь. Исходивший весь мусульманский мир от Египта до Индии и державший в своей памяти все, что знал этот мир о своих подвижниках. Аттар разработал собственную систему мистического пути познания Бога. Его считают автором 140 работ. (Подвижник – тот, кто самозабвенно трудится во имя служения Богу и достижения Высших ценностей). И Бахааддин Велед не мог не повидаться с ним. Так состоялась встреча Джелаладдина с великим поэтом. Духовидец Аттар узрел в маленьком Джаладдине своего приемника, будущего наставника всех суфиев и подарил ему свою мистическую поэму «Асрар-наме» («Книга сокровищ (тайн)»). Свой дар Аттар сопроводил особым благословением (барака), которое помогает раскрыть в человеке духовные «каналы», делает его способным воспринимать откровения свыше. Отцу Джелаладдина Аттар пророчески изрек: «Твой сын зажжен на земле огонь восторженного служения Богу». На много позже Руми скажет: «Аттар обошел семь городов любви, а мы прошли лишь одной улицей».

Из Нишапура отправились в Багдад, где некоторое время жили в Медресе известного суфийского шейха Шихат ад-дина Сухраверда, основателя суфийского ордена Сухравардия. Далее Мекка, Медина, Дамаск, Халеб, Эрзинджан (Турция) – ни где подолгу не задерживались. Султан Улемов вел свой караван на север, к границам сельджунов Рума. Когда они далеко углубились в пределы сельджунской державы, Султан Улемов остановился в небольшом городке, который греки и армяне, составлявшие большинство населения, именовали Ларенде. Уже чувствовалось холодное дыхание зимы, и он решил провести ее здесь.

Султанский наместник эмир Муса испытывал благоговейное почтение к ученым столпам веры и потому встретил балкское светило с достойным его славы почетом. Решение султана Улемов остаться в городе льстило его честолюбию. Для того, чтобы удержать его в городе, в кратчайшие сроки было построено медресе. Так простодушие и честолюбие султанского эмира задержало их в Ларенде на 7 лет.

В этом городе детский ум Джелаладдина приобрел отточенную остроту. Здесь овладел он основами явных знаний о мире, которыми располагала современная ему культура. Здесь прошла его юность. Здесь, в Ларенде, познал он и сладость первой весны, и первое огромное горе, и первое счастье. Здесь начали складываться первые стихи, еще не зрелые, как недоспевшая дыня. Но иногда попадалась строка…!, которую он использовал уже в зрелом возрасте.

В 16-летнем возрасте, прогуливаясь по околицам города, где работали строители греки и армяне, он повстречался с греческим мальчиком, приветствовавшим Джелаладдина. Но они не понимали языка друг друга. Тогда Джелаладдин решил непременно изучить греческий язык, на котором говорили строители-греки.

Уже с юности проявился в нем этот характер – все задуманное и решенное непременно исполнить до конца. И через год он уже свободно говорил по-гречески. В последствии читал в оригинале сочинения Афлетуна, как на Востоке называют Платона. Подолгу вел беседы и диспуты с настоятелем платонического православного монастыря под Коньей и даже писал по-гречески стихи.

Еще в детстве он обратил внимание на дочь отцовского мюрида Шарафаддина Лала-Гаухер. В свою 16-ую весну вновь встретившись с ней, он уже не мог забыть ее глаз. Он видел их во взмахе птичьих крыльев, ее имя светилось в водах каждого ключа, ибо Гаухер означает жемчужина.оно отвлекало его от мыслей о божественном, поскольку в схоластическом богословии суть вещей так же именовалась жемчужиной. Все лето он старался быть поближе к ее дому в надежде увидеть ее. Все это не укрылось от внимания взрослых.

Осенью отец сказал ему: «Тебе уже семнадцать. Пора тебе жениться, если будет на то воля аллаха! Мы подобрали тебе невесту, но прежде хотели бы послушать, может у тебя самого есть кто ни будь на примете». Конечно же он произнес имя Гаухер. Отец сказал: «Именно ее мы и выбрали тебе в жены». Джалаладдин и Гаухер поженились. Это была счастливая обоюдная любовь, плодом которой стали два его сына – старший Султан Велед, названный в честь деда, и второй Аляэддин, названный в честь тяжело больного брата. Вторые роды Гаухер были очень тяжелыми. Она так и не оправилась после них. Чтобы не докучать мужу, который был занят родами своей души, она все дальше отдалялась от него.

В последний год их жизни в Ларенца умер брат. Мать Мумине-хатун не на долго пережила сына. Это было тяжелым испытанием как для отца, так и для Джелаладдина. Надгробье на д могилой Мумине-хатун стоит до сих пор. Деньги на его строительство были выделены их эмирской казны. Эмир надеялся таким образом удержать Султана Улемов возле могил родных людей.

Но все произошло иначе. Завистники доложили Султану Кей Кубаду I, что эмир, пытаясь удержать в городе Бахааддина Валеда Султана Улемов, потратил пол казны на надгробье его жены. Не сносить бы головы эмиру, но он поступил так, как научил его Султан Улемов. Эмир с подарками поехал к султану Кей Кубаду I и рассказал о достоинствах Бахааддина Валеда. Сельджунские султаны с благоговением относились к шейхам и, услыхав рассказ о Бахааддине Валеде, Алеэддин Кей Кубар I решил, что титул Султана Улемов будет кстати Султану Эмиров Ислама.

Бахааддин Валед был приглашен в Конью, которая была тогда столицей султаната. Это было не просто приглашение, а скорее приказ. И Султату Улемов вновь пришлось собирать книги, пожитки и отправляться в путь с семьей и учениками. Когда их караван приближался к стенам Коньи, Султан Улема сошел с верблюда. Свита Султана Эмиров, блистающая дорогими одеждами, драгоценным оружием и крохотная кучка суфиев во главе с Султаном Улемов, в простых халатах, черных и лиловых ферадже, медленно двинулись на встречу друг другу. Между ними оставалось не более трех шагов, когда Султан Улемов остановился с поклоном. Султан Эмиров сделал еще один шаг и склонился, чтобы поцеловать руку почтенному старцу. Но тот вместо руки подставил ему свой деревянный посох. Яростное недоумение мелькнуло в глазах Аляэддина Кей Кубада: «Что за спесь!». Но делать было нечего, он подавил гнев и приложился к посоху. И тут Султан Улемов явил одно из тех чудес ясновидения, которые весьма просты для шейха, но неотразимо действуют на неискушенные умы. «Напрасно, повелитель, в мыслях своих ты полагаешь меня спесивым! Смирение – дело нищенствующих Улемов, но не к лицу оно ни Султанам мира, ни Султанам веры, кои держат в руках своих суть вещей». Эти слова сразили Аляэддина Кей Кубара I наповал: гость угадал его мысли. И он почтительно предложил ему поселиться в своем дворце.

Но Султан Улемов предпочел дворцу медресе Алтунна и раздал нищим богатые дары, пожалованные монаршей милостью. 

В Конье Султан Улемов получил должность проповедника в соборной мечети. Так началась их жизнь в Конье, благословенной державной столице, удачно расположенной, отменно застроенной, изобилующей ручьями, стекающими с близких гор, окруженной садами и виноградниками. В Конье шумело множество базаров и рынков. То был город славных ремесленников, полный торговыми рядами медников, ювелиров, ткачей, оружейников, бакалейщиков, торговцев скотом и тканями.

Меж тем жизнь Султана Улемов подходила к концу. Он чувствовал, что Конья, которая пришлась ему по душе, его нечаянная радость, последняя стоянка в этом бренном мире.

Джелаладдину было всего 24 года, когда не стало отца. Не смотря на молодость, он слыл большим ученым. Еще в Балхе он выучил наизусть Коран, множество хадисов, тома толкований и комментариев к ним, знал историю персидских царей, дела и слова великих подвижников суфизма – непреклонного Баязида Бистами, мудрого Джунайда аль Халладжа и др. Разбирался во всех тонкостях символики, посредством которой теоретики и поэты суфизма выражали свои отнюдь не правоверные воззрения. Он изучал астрологию, алхимию, алгебру, геометрию и основы врачевания. Владел кроме фарси, языками арабским и греческим.

Султан Улемов посвятил своего сына в искусство составления фетв и чтения проповедей. В 24 года Джаладдин обладал всем, что необходимо проповеднику: образованностью, памятью, развитым воображением и красноречием. Он помнил наизусть огромное количество народных притч, рассказов и лирических песен, которые использовал в своих речах. Он так же мог сложить свои собственные стихи. Словом, в 24 года, Джаладдин обладал всеми знаниями, которыми владели лучшие умы его времени, располагал всеми сведениями, которыми владели крупнейшие богословы, законоведы и суфийские проповедники.

Но одно дело – знания, другое – опыт. И совсем не одно и то же быть учеником ведомым, или же учителем, ведущим других. Кроме людей, хорошо его знавших и поддерживающих, нашлось не мало завистников, сомневающихся в его знаниях, поскольку у него не было письменных свидетельств – иджазе от шейхов-учителей.

И потому, после 40 дней траура, он прочитал несколько проповедей, посвященных памяти отца и собрался в дорогу. Снова путь его лежал в святые города Халеб и Дамаск, ибо испытывал он нужду еще раз проверить себя и свои познания в беседах с мудрецами века. В прославленном халебском медресе Халавией толковал он с великим арабским ученым, кадием и визирем Камаладдином Ибн аль-Адимом о девяти небесах и сочетаниях четырех элементов – огня, воздуха, земли и воды, из которых слагается мир видимый. Вели они речь о сущности времени, состоящего из отдельных мгновений, тянущихся друг за другом. Аль-Адим разделял мнение, что Вселенная является проявлением бытия перворазума или Истины, так же как волны являются проявлением сущности океана.

В дамасском медресе Джаладдин вел речь с мудрецами о единстве как абсолюте, в котором уже заложена идея множественности, подобно тому, как в семени дерева заложено единое дерево, но со множеством его частей – корня, ствола, ветвей, листвы, плодов.

Таким образом, обсудив многие вопросы, Джелаладдин убедился: нет ничего, что было бы темным для его разума. Улемы и шейхи дивились ясности и глубине ума молодого богослова и, вопреки традициям, через несколько месяцев выдали ему иджазе, подтверждая, что ничему более не могут научить Джелаладдина.

Осенью 1231 года он возвращался в Конью вместе с двумя отцовскими мюридами. По дороге им встретились аскеты и подвижники, которые с презрением смотрели на богословов. Джелаладдин пригласил разделить с ним трапезу. Приглашение было принято, правда без особой благодарности.

Утром, когда Джелаладдин проснулся, он увидел аскетов, только что кончивших свою молитву. Увидев их сурово-сосредоточенные лица, он задал одному из них вопрос: «Могу спросить тебя, о познавший? Скажи, от чего скорбит сердце?». Отшельник помолчал, затем произнес: «от многих душ исходит голос скорби, но от некоторых – звук бубна. Сколько я ни гляжу в свое сердце, в нем все раздается голос скорби, а звука бубна все нет». «А разве происходит что-либо от усилий раба божьего?» - спросил снова Джелаладдин. «Нет! Но без усилий тоже не происходит. Если ты проведешь у чьих-либо дверей год, он в конце концов скажет: «Войди за тем, для чего ты стоишь». Стой 50 лет у дверей его, я тебе порукой!» 

Темны были слова отшельника, но Джелаладдин услышал в них отзвук своих стремлений. Голос бубна, веселый, счастливый, должен снова зазвучать в его сердце, как звучал некогда в детстве, а потом в Ларенде. Не пятьдесят, сто лет готов он стоять в ожидании. Но где эти двери? И как стоять?

Джелаладдин вернулся в Конью и тут узнал, что в его отсутствие тихо, как и жила, не жалуясь, но все ожидая его, угасла Гаухер. Его жемчужина, белая светящаяся жемчужина сердца его, Гаухер, благодаря которой познал он в Ларенде гармонию полного слияния с миром. И на миг услышал в сердце своем голос бубна.

От сознания непоправимой вины, голос скорби зазвучал в нем с такой силой, что не мог он больше оставаться в городе и пешком один ушел туда, где был когда-то счастлив. Среди гор, окружавших Ларенде, у горных ключей на яйлах Карадага, решил он либо умереть от горя, либо воспрянуть духом. Именно здесь нашел его дервиш, принесший, свернутое в трубку письмо. То было письмо его наставника Сеида Бурханаддина. Десять лет Джалаладдин не видел этого почерка.

Сеид писал о том, что ждет своего воспитанника, сына своего шейха, в султанской столице, что готов стать ему опорой, когда иссякнут силы Джалаладдина на опасном и изнурительном пути к истине.

Джелаладдин понял, что именно Сеид был теперь единственным человеком, перед которым он мог открыться в надежде укрепить сердце свое. Как почувствовал это сам Сеид? Недаром, воистину недаром. Сеида называли Сиррдан – Тайновидец.

При встрече они обнялись и долго стояли, припав друг к другу – молодой печальный красивый улем и старый, худой, оборванный подвижник. С почтением, как отца проводил он Сеида в медресе, уступив ему свою келью.

Сеид тут же начал не с ответов, с вопросов по шариату и толкованию хадисов, по астрологии и медицине – в ней мало кто смыслил больше Сеида, ибо учился он врачеванию тела у одного из учеников ученика самого Абу али ибн Сины. То был самый строгий экзамен, который когда-либо доводилось держать Джелаладдину.

С каждым ответом светлело суровое лицо подвижника. После экзамена Джелаладдин с радостной решимостью преклонил колено: отныне он целиком отдается в руки Сеида, чтобы тот повел его по пути самоусовершенствования. Так начался его путь к себе.

Суфии считают, что за восприятием рассудка есть другая форма восприятия, называемая откровением. Только откровением постигается скрытое. И добытое этим путем знание, называется знанием сокровенным.

Один из советских ученых, изучив путь суфийских шейхов, отметил, что то, чем они занимались, по сути своей есть экспериментальная психология. В результате строжайшего самоограничения и целеустремленности, путем самонаблюдения, они вырабатывали в себе такие качества как несокрушимая воля, умение читать мысли, вызывать гипнотические состояния у себя и других, которые в те времена должны были неизбежно восприниматься как нечто сверхъестественное, чудесное и укрепляли чудотворную славу суфиев.

Тарикат – путь посвящения – таким образом позволял суфиям, говоря современным языком, овладевать методикой психоанализа и управлять подсознательным в себе и других. И именно этим путем Сеид Тайновидец повел дальше своего ученика. По окончании тариката достигается такое состояние психики, когда любой удар или любая удача, не только переносятся спокойно, но не вызывают ни огорчения, ни радости. Личная судьба и вся окружающая действительность перестают иметь для него какое-либо значение.

По завершении тариката начинается последняя стадия совершенствования, именуемая хакикат, т.е. реальное, подлинное бытие. Достигнув ее, суфий именуется ариф-познавший, т.е. постигший интуитивно суть истины. Отсюда еще одно название суфиев – «люди истинного бытия», т.е. способные к интуитивному познанию истины. Суфии-практики приводили свою психику в такое состояние, при котором их сознание как бы растворялось в объекте созерцания.

Три ступени – шариат, тарикат и хакикат – соответствуют трем ступеням познания у суфиев.

Первая – уверенное знание. Это ступень обычного логического познания.

Вторая – это опытное знание.

Третья – истинная уверенность, т.е. полное слияние наблюдающего с наблюдаемым и полное растворение первого в последнем.

Все три ступени можно передать глаголами – знать, видеть, быть. 

Прохождение тариката требовало огромных специальных знаний и должно было проходить только под наблюдением учителя. Иначе это становилось опасным для психики человека. Конечно, не всякий, кто вступил на путь, мог пройти его до конца.

Так Джелаладдин стал мюридом Сеида Тайновидца. Мюрид означает «вручивший свою волю». Он обязан во всем бесприкословно повиноваться шейху, исполнять каждое его указание и поручение, не задумываясь о его целесообразности и его значении. Зная, что Джалаладдин унаследовал от отца неуемную гордыню, шейх решил прежде всего расправиться с ней.

И вот сын Султана Улемов, ученый, признанный светилами мусульманского мира, проповедник соборной мечети в султанской столице, настоятель медресе, принялся чистить нужники. Обвязав вокруг рта и носа кусок белой тряпки, он таскал кожаные ведра с нечистотами. Казалось, зловонные ямы не имеют дна. Так проходил день. А по ночам, трижды омывшись в бане, он до петухов читал отцовские беседы, собранные в книге «Маариф» (познание). Наставник приказал прочесть ее сто и один раз подряд. Джалаладдина мучил постоянный голод, от зловония кусок не лез ему в горло. Он осунулся, похудел, горящие от бессонницы глаза ввалились. Но он выполнял свою работу в ожидании, когда наставник скажет «довольно».

И вот Сеид задал новый урок – вместе с двумя мюридами собирать в городе подаяние для всей братии. Это было похуже нужников. Одно дело исполнять урок перед своими, другое – унижаться перед чужими людьми. Более того – перед своими бывшими прихожанами. Он побывал в таких кварталах, о существовании которых едва догадывался прежде. За одну весну и лето он узнал город и его обитателей лучше, чем за все предыдущие годы. Иногда приходилось насмотреться такого, что с сожалением вспоминал о чистке нужников. Учитель уловил эту его мысль и сказал: «Помни, душу очистить трудней, чем отхожие ямы».

Аскеты-подвижники считают голод ключом к кладезю премудрости. У всех народов есть посты. но для того, кто хочет познать себя, постом, по мнению Сеида, должен стать каждый день. Он говорил: «Голод – конь, быстрей всего доставящий путника к цели. Но объезжать его нужно понемногу, умеючи».

Голод постоянно терзал Джалаладдина, но, следую поучениям наставника, он по 3-4 дня не брал в рот ничего кроме воды, корки хлеба, да иногда сырой или соленой репы. Шейх полагал что репа просветляет взор. Муки голода, однако становились все нестерпимей и тогда наставник ранним утром сам вывел его на рынок. В мясных рядах стояли деревянные желоба с остатками требухи и кишек на корм для собак в красной жиже. Сеид жестом остановил его и, указывая на желоб с потрохами, над которым с жужжанием носились зеленые мухи, обернулся к Джалаладдину: - «Когда мне становилось невтерпеж, я приходил сюда и говорил себе: «эй, слепое самолюбие! Ничего другого, кроме этой собачьей еды, я тебе дать не могу. Если хочешь – ешь!» тут же сработало воображение Джалаладдина. Он представил, как, стоя на четвереньках, расталкивая разъяренных собак, весь вымазанный в крови, он лакает отвратительно приторную кровавую жижу. Трое суток отвращение не давало ему проглотить ни куска пищи. К осени голод стал настолько привычным, что он научился с ним справляться.

Тогда наставник дал новый урок. Том отцовских бесед был прочитан сто и один раз. Теперь Сеид наказал без сна читать то одну, то другую суру Корана в самых неудобных позах – согнувшись в пояснице, вытянув одну ногу и поджав под себя другую. Следовало повторять суру до тех пор, пока само звучание, мелодия стиха не станут вызывать образы и видения.

Закалив волю мюрида, научив его одолевать себя, шейх стал обучать его сосредоточенности. Он, по сути, учил его управлять процессом дыхания. Они говорили о многом, развивали воображение. Шейх перестраивал мышление своих мюридов на метафизический лад. И вот уже пришли душевное спокойствие и созерцательность. Искус суфия по традиции длится тысячу и один день. К этому сроку подходил и путь Джалаладдина.

Весной третьего года Сеид призвал его к себе.

- Годы мои на исходе, - сказал он. – Хочу я, что бы ты при мне прошел искус уединения и, погрузившись в море созерцания, извлек жемчужины вдохновения.

Как обрадовался бы Джалаладдин этим словам еще год назад. Ведь уединение было последним искусом путника. Но видно, не даром прошли эти два с половиной года: он знал теперь, что нет конца пути. Устремившись на поиски духовных истин, не знаешь, когда обретешь их и обретешь ли вообще. Но возвратиться к прежнему состоянию тебе уже не дано.

Сеид приказал приготовить келью, принести туда коврик, кувшины с водой, ячменного хлеба и на следующее утро сам ввел в нее Джелаладдина, благословил и оставил одного, обмазав дверь глиной. 

Сорок дней продолжался искус уединения. Дважды заходил к нему за это время наставник. Менял пустые кувшины на полные и удалялся так же тихо как заходил, стараясь не глядеть на Джелаладдина. Но тот его и не замечал. Он все это время был в размышлениях. Но вот миновали 40 дней, и шейх повелел взломать дверь. Джелаладдин стоял посредине, на его губах играла едва заметная печальная улыбка.

Он произнес: «В мире нет ничего, что было бы вне. Все, что ты взыскуешь, найдешь ты в себе».

Это был ответ на стих Корана, мелькнувший в голове Сеида. Мюрид, увидевший мысли шейха, переставал был мюридом.

Теперь Джелаладдин стал арифом-познавшим. Сеид сложил с себя обязанности наставника.

Джелаладдин снова стал мударрисом в медресе и наставником дервишей. Снова вел беседы и диспуты, двери его собраний были открыты всем горожанам. Люди сделались для него теперь куда яснее чем прежде. Он читал в них, как раньше читал открытую книгу.

Минул еще один год. Джелаладдин продолжал каждый вечер беседы с наставником, делился мыслями и настроениями, возникавшими в нем за день. Потом беседы стали реже – Сеид оказывался занят молитвой. Потом эти беседы и вовсе прекратились. Сеид решил, что птенец встал на крыло и своим присутствием наставник может только сковать его полет.

Несколько раз Сеид заговаривал о возвращении домой в Кайсери. Но Джелаладдин не хотел отпускать его, т.к. чувствовал, что больше не увидит Сеида живым. И все же им пришлось расстаться, а вскоре он получил известие о смерти Сеида. Он почувствовал себя сиротой в этом мире. Рухнула крепость непоколебимости и ни что, ни ночные бдения, ни утеснения плоти, ни голод, ни книги не могли заглушить в нем голос скорби.

Лишь когда сотни, а потом и тысячи людей стали собираться на его проповеди в мечетях, когда стало тесно в медресе и в обители от учеников и мюридов, вдруг обнаружил он, что скорбь, звучавшая в его сердце, находит отклик в сердце народа сельжунской державы.

Уже небыло Султана Алаэддина Кит Кубара I. Монголы напали и разгромили державу. Настали смутные времена. И, как всегда в годы смуты и безвременья, простой народ обратил свои взгляды к Богу. Они искали утешения не у духовенства, а у суфийских шейхов, у подвижников и проповедников. В годы ненависти и одичания они призывали любить друг друга, учили, как сохранить если не жизнь, то хотя бы человеческое достоинство перед лицом насилия и смерти. Именно в эти годы Джалаладдин стал одним из самых знаменитых, самых любимых подвижников и суфийских проповедников Коньи.

Многое он познал, но голоса бубна все же не было. Не было до того дня, 26 ноября 1244 года, когда он встретил Шамседдина Тебризи, благодаря которому для мира родился один из величайших поэтов земли Джалаладдин Руми, воплотивший в своей поэзии верования, чувства и предания народов огромного региона и выразившего в ней с небывалой силой величие человеческого духа в его бесконечном стремлении к совершенству.

Эти два человека открыли себя друг в друге, поняли и полюбили, помогли друг другу в процессе самопознания. Стремление поэта к абсолютному тождеству с другом и растворение себя в нем и было стремлением к познанию собственной истинной сущности или, говоря его словами, божественной истины.

В последствии сын поэта Султан Велед вспоминал: «Когда узрел он лицо Шамса, открылись ему тайны, стали ясными как день. Он увидел никем не виданное, услышал никем не слышанное. И стало для него все едино: что высокое, что низкое... Шамс сделал для него явным новое знание. Никто не знает, о чем говорили они в своем уединении. Но в публичных речах Шамса присутствовала некая вынужденная туманность. Он не высказывал прямо своих мыслей, опасаясь преследований духовенства, неусыпно стоящих на страже казенных догм. Но стихи Руми позволяют сделать некоторые выводы. Его целью был совершенный человек, т.е. человек, познавший себя, забывший о себе».

Все сущее, считал Шамседдин, есть проявление божественного универсума. Совершенный человек – цель, венец творения. Отсюда он делает еще один шаг: познавший себя и в самозабвении слившийся с миром человек равен богу. (У Руми: «О, те, кто изыскуют бога! Нет нужды искать его, бог – это вы!»). Если совершенный человек богоравен, то священно всякое стремление его к самоотдаче, самозабвению в труде, любви…

Шамседдин раскрыл таившиеся в Джелаладдине не ведомые дотоле ему самому силы. И тогда на весь мир зазвучал голос бубна в сердце Джелаладдина, тот голос, который он жаждал услышать долгие годы. 

Теперь молитвы и проповеди сменились стихами и музыкой, стенания и плачи – песнями и плясками. Прежде был он постоянно скорбен, голова понуро опущена. Теперь стал он весел с лица, радостно упоен, беспредельно счастлив. Книг почти не брал в руки, от всего он отказался ради музыки и стихов, ради сэма (танец дервишей, суфийское вращение) вместе со своим другом.

Весь мир, всю окружающую его жизнь запечатлел он в своих стихах. Но не утратил он ничего от своей образованности, превратившись из проповедника в поэта. Его цель – совершенный человек. Такие люди – хозяева жизни. Не знают они ни гордыни, ни ненависти. Поклоняются только друг другу. Один единственный повелитель для них – любовь, которая живет в каждом сердце.

Шамседдин становится для поэта «тайной тайн бытия». Но и сам поэт в глазах Шамседдина – совершенный человек, в ком бьется сердце мира. Увидев в друге то, что до сих пор никто не видел, Джалаладдин сделал сокрытое в нем явным. Он обладал тем, чего не доставало самому Шамседдину – даром выражения невыразимого. И они стали неразделимы, как неразделимы мысль и слово, сущность и явление. Отныне они не существовали каждый в отдельности.

Но те перемены, которые происходили с молодым, но почтенным шейхом, ученым мударисом, уважаемым проповедником были не по нраву всему духовному сословию. Его мюриды тоже были недовольны. Они считали, что народ остался без проповедей, а они – без поучений. Они возненавидели Шамседдина. Но их роптание не скрылось от его глаз. Он понимал, что в этом мире, где единство осуществляется лишь через борьбу противоположностей, любовь неотделима от ненависти. И чем бескорыстней любовь, тем большую ненависть корыстолюбцев она навлекает. Потом, с возрастом, Джелаладдин любил повторять народную мудрость:

Тебя утесняют, тебя оскорбляют?

Ну что же, таков этот свет.

Побивают камнями плодовое дерево тоже.

Бесплодное дерево – нет.

Шамседдин понимал, что ему необходимо исчезнуть, чтобы улеглась ненависть и миновала опасность. Ранним утром 15 февраля 1246 года, ни с кем не попрощавшись чтобы не бередить раны друзей, не радовать врагов и не наводить их на след, так же тайно как явился, Шамседдин Тебризе исчез из Коньи. Напрасно духовенство надеялось, что без Шамседдина все вернется на круги своя. Никогда больше не поднимался Джелаладдин на помост медресе, не выходил на кафедру мечети. Поэтические и музыкальные собрания стали той трибуной, с которой возглашал он свою новую веру.

Через время от Шамседдина пришло письмо. Джелаладдин тут же написал ответ, а затем отправил своего сына, чтобы тот привез его друга в Конью. Шамседдин вернулся 8 мая 1247 года. Все, кто раньше поносили его, явились к нему с покаянием. Он с улыбкой простил их, хотя знал, что раскаявшийся враг опасней нераскаявшегося.

После очередного скандала Шамс понял, что ему нужно уйти, да так, чтоб никто и никогда не смог его отыскать. Он исчез. Но так и осталось тайной, ушел он сам или был убит врагами. Существует и такая версия, которая вроде бы имеет подтверждение, что к этому убийству был причастен второй сын Руми Алаэддин.

Второе исчезновение Шамседдина нанесло Руми такую рану в душе, которая уже никогда не затянулась. Он чувствовал такое одиночество!!!

Однажды он шел по ремесленному рынку и до его слуха донесся тонкий мелодичный перезвон. То звонче, то глуше били молоточки в такт биению сердца, все быстрей и быстрей. Вдруг затихали и снова принимались за свое. От этого ритмичного малинового перезвона печаль в его сердце утихла. А родилась тихая радость, которая все ширилась и росла, пока не захватила его без остатка. Он остановился, вслушиваясь. Рука потянулась к подолу ферадже, другая взлетела вверх. Он сделал шаг, склонил голову к правому плечу и, сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее закружился в пляске посреди пыльной многолюдной улицы.

Это звон молоточков золотых дел мастеров привел поэта в экстаз. Мастер Саляхаддин тоже не смог устоять от чар этого звука и танца Руми. Они закружились вместе. В одном ритме. С одним и тем же забвением. С чувством полного слияния с миром.

В тот же вечер Саляхаддин подарил свою мастерскую, инструменты, золото и ушел вместе с поэтом, чтобы не расставаться с ним до самой смерти.

Среди мюридов и дервишей снова поднялся ропот. 

Хотя Саляхаддин был безграмотным ремесленником, он не был невеждой. Он без единого слова раскалывал жемчужины смыслов. Его речь шла от сердца к сердцу. Саляхаддин искал истину не в чужих мыслях, а добывал ее своими руками.

Снова был составлен заговор. Но ничего не смогли враги поделать, ибо за Саляхаддином был нарос, ставший защитой и для самого поэта. Его друзьями были люди разных национальностей и вероисповеданий: мусульмане, иудеи, христиане, греки, иранцы, арабы, армяне, тюрки – все они были ремесленники и торговцы, крестьяне и вольноотпущенные. Они любили поэта, записывали его стихи. Они охраняли его от злобы и ненависти богословов, вельмож и феодалов. Народ не рассудком, не разумом, а сердцем понял и принял его. Доверие и любовь простых людей мало по малу утешили его отчаяние.

Десять лет Саляхаддин был с поэтом. Эти годы были самыми счастливыми в жизни Руми.

Из всех тюрем самая страшная та, что построена у тебя в голове. Джелаладдин освободился от нее: от догм, канонов, обрядов.

Вопреки мусульманской традиции среди его последователей появились и женщины. Среди этих женщин была дочь Султана Гимседдина и грузинской царицы Тамары.

Руми сложил сотни стихов, но они никогда не были его целью. Главное – это человек и его судьба, его предназначение в мире.

Уже в 50 лет он, казалось бы, достиг всего, что может достичь при жизни поэт и мыслитель. Его слово проникло до самых далеких окраин мусульманского мира. Со всех сторон люди потянулись к нему. Но поэт шел все дальше и дальше до конца своих дней. Для Руми все религии были равны. Он обращался ко всемуц миру, ко всем людям без различия рас, религий, национальностей, сословий. Он писал: «Дай нам вина единства вкусить, поровну всех напои, чтобы вместе мы все собрались и различья, что видимость только одна, разом смогли устранить. Все мы ветви единого древа, все мы воины единого войска».

Говорить о единстве человечества в то время было невиданной смелостью. Все свои познания и прозрения, весь свой путь к истине, все, что он понял, он оставил людям в книге, которую потом будут именовать «Персидским Кораном», но которую он сам назовет «Меснави», что означает рифмующиеся двустишия. Он не писал ее сам, своей рукой. Его ученик Хюсаметтин взял на себя такую обязанность. Где бы они ни были – на улице, во время беседы с учениками, дома – при нем всегда были бумага и чернила. И, как только стихи рождались на свет, он записывал их за поэтом. И битвы, и философские притчи, и споры, и анекдоты свободно укладывались в размер. Поэт говорил стихами с такой непринужденностью, с какой редко беседуют люди даже обычной прозой.

Когда был окончен первый том «Меснави», поэту пришлось пережить еще один удар – смерть Саляхаддина. И на целых 5 лет поэт умолк. И только спустя эти годы Хюсаметтину удалось побудить поэта продолжить его бессмертную поэзию.

«Меснави» - книга, подобной которой не знала и не знает мировая литература. Начать с того, что она не была написана, а была сказана поэтом. Поэзия не для чтения, а для произнесения вслух.

«Меснави» не имеет заранее обдуманного плана, не подчиняется никаким канонам. Один единственный закон движет ею – свобода. Свобода мысли духа, свобода выражения, свобода ассоциаций.

Шесть томов книги, 25 680 двустиший создавались на протяжении 15 лет.

О чем эта книга? О единстве мира и единстве человечества. Но и о бесконечном разнообразии мира и разъединенности людей. О величии совершенного человека. Но и о человеческих слабостях. О любви. Но и о ненависти. Позднее «Меснави» именовали энциклопедией суфизма, но ее с не меньшим успехом можно назвать сводом научных знаний, кодексом морально-этических правил, руководством по психоанализу. В ней есть все. В ней сказано все. «Меснави» - это грандиозная симфония человеческого духа и его стремления освоить весь мир и осознать себя.

Необычная судьба ждала эту необычайную книгу. Вскоре после создания ее стали заучивать наизусть. В Иране, в Средней Азии, в Индии, но, прежде всего, в Малой Азии были созданы специальные школы – «Дарру-ль—Месневи», где изучали и толковали поэму Джалаладдина Руми.

Осень 1273 года выдалась в Конье на редкость холодная, дождливая, с пронзительными ветрами. Поэт слег. Очевидно, уже было предчувствие ухода. Но не боялся он смерти. Он писал: «Когда смерть постучит в вашу дверь – не пугайтесь! Смерть – второе рождение для тех, кто влюблен». Через неделю последовали толчки, погибли люди. Старейшины пришли к поэту, ибо давно уверовали: поэту ведомо все. Но Руми знал, что в Конье разрушительными бывают лишь первые два удара. И потому сказал им: «Трясения земли не страшитесь. Несчастная земля требует жирного куска». Он приложил руки к груди: «Надо его придать земле, и она успокоится».

Через 2 дня, в воскресенье 17 декабря 1273 года поэта не стало.

Проводить Руми в последний путь вышли тысячные толпы жителей Коньи и окрестных деревень. Это были мужчины, женщины, дети, старики, люди разных сословий, разных национальностей и вероисповеданий. Толпа стиснула похоронную процессию. Стража пыталась отделить народ от своего поэта. Молитвы и рыдания, крики боли и стихи, музыка и вскрики ярости – все смешалось. Не известно, что было бы дальше, если бы гроб с телом поэта не рухнул на землю. Сразу все замолчали. Далее была попытка правоверных оттеснить христиан и иудеев. К Эмиру были вызваны иудейские и христианские священнослужители, и им было приказано увести своих единоверцев. Христианский священник сказал: «О, повелитель милостивых! Как солнце освещает светом весь мир, так Мевляна осветил светом истины все человечество. Солнце принадлежит всем. Разве не сам он сказал: «От меня узнают о тайне 72 народа. Я – флейта, что в каждой ноте таит по сотне звучаний!» если бы мы и приказали верующим уйти, они все равно бы нас не послушали». «Мевляна как хлеб – подхватил глава иудейской общины. – А хлеб нужен всем. Где видел ты, Эмир, что бы голодные сами бежали от хлеба?»

Эмир смог только развести руками, т.к. для Джелаладдина не было разделения на правоверных и неверных, все были равны. Под напором толпы несколько раз останавливалась процессия. В ход шли сабли и дубинки. И тогда опять гроб падал на землю. И так было четырежды.

Наконец достигли места захоронения. Кадий прочел последнюю молитву.

- Как хорошо вы знали покойного?

- Хорошо! – ответил гром голосов.

- Добром ли помянем его?

- Добром!..

Мевляна был похоронен рядом с отцом в мавзолее, построенном еще Аляэддином Кей Кубаром I. А в 1274 году был построен мавзолей над могилой Руми. И сейчас над могилой поэта возвышается бирюзовый купол «Куббе-и-хозра».

На основании комплекса сооружений гробницы Руми 2 марта 1927 года был создан музей, а в 1954 году он получил свое современное название – музей Мевляны. В нем собраны некоторые личные вещи Мевляны, коллекции древних книг, списки стихов поэта, музыкальные инструменты, ордена. В просторном внутреннем дворике неустанно звенит вода. И люди неиссякаемым потоком идут сюда. Семь с половиной столетий прошло, а люди все идут…

Сегодня могила Руми вторая по посещаемости достопримечательность Турции. Хотя на ее надгробии эпитафия гласит: «Когда мы умрем – не ищи могилы нашей на земле, найди ее в сердцах мудрецов».

После смерти поэта его ученики и сын Султан Велед, считающийся одним из родоначальников турецкой литературы, создали Орден Мевлеви (Маулавита), в котором практика экстатических радений была канонизирована. (В Европе этот Орден называли сектой вертящихся дервишей). Орден Мевлеви был одним из самых влиятельных в османской Турции и с ним было связано большинство султанов. В 1925 году декретом Кемаля Ататюрка Орден был распущен и его собственность конфискована (но позже возрожден).

Султаном Веледом так же была написана книга воспоминаний и изречений деда Бухаддина Веледа и отца Джалаладдина Руми, которая называлась «Фихи-ма-фихи» (в нем то что в нем).

Каждый год 10-17 декабря в Конье, духовном центре «кружащихся дервишей», проводится красочный фестиваль, на котором можно увидеть самые яркие традиционные ритуалы, каждое движение и звук в которых имеет собственное значение. называется фестиваль "Шеб-и-Арус».

Сейчас по всему миру живет огромное количество поклонников Руми, тех, кто серьезно интересуется его творчеством. Руми считается вторым исламским автором после пророка Мухаммеда.

Татьяна Дзюбенко